ГалереяАртклубСамбуров ОлегБлог ➝ №3. Монгол в картонных доспехах. Художники-реалисты сегодня в авангарде .Интервью с художником Виктором Маториным

Самбуров Олег

(Россия)
Регистрация:
28/06/2017

№3. Монгол в картонных доспехах. Художники-реалисты сегодня в авангарде .Интервью с художником Виктором Маториным


Монгол в картонных доспехах

"Святой Благоверный Великий московский князь Дмитрий Донской". Виктор Моторин, 2002
«Святой Благоверный Великий московский князь Дмитрий Донской». Виктор Моторин, 2002

— Основная тема вашего творчества — это историческая живопись. Понимаете ли Вы это как реконструкцию?

— Историческая картина все-таки самый сложный жанр, потому что много от художника требует. Он должен не только уметь рисовать, компоновать, думать, но размах иметь режиссерский. Для работы необходим и отряд натурщиков, и костюмеры, оружейники. Но прежде всего — любовь, интерес к теме. Художнику должно быть интересно это сделать, а какие уж трудности встречаются — другой разговор. Все можно преодолеть. И на Мосфильм сходить взять какие-нибудь костюмы, и спонсоров найти. Можно даже на измайловский развал съездить и купить то, что в земле нарыто. На нашей выставке в школе акварели Андрияки были представлены доспехи, которые делает военно-исторический клуб. Вообще костюму уделяю большое внимание. Собираю материалы, делаю зарисовки, эскизы. Параллельно обращаюсь к людям, которые шьют костюмы и к оружейникам, которые делают доспехи. В музеях много работаю.

— Каков механизм, как вы готовите картину?

— Художник — не историк, он не может претендовать на точное воссоздание того, что было. Все-таки я создаю некий образ, опираясь на источники. Например, читаю историков. Вот Александр Невский. Я читаю о нем и Гумилева, который мне не нравиться, как историк. Я читаю и Ключевского, и Карамзина, и Нечволодова. Набрав информацию, я уже могу сориентироваться. Естественно, я параллельно собираю не только факты, но и костюм изучаю, из летописей какие-то выражения нахожу. А потом из того, что собрал, стараюсь сделать правильный вывод: кто же все-таки был Александр Невский и что он делал. За власть боролся, узурпатором был, или освободителем?

 

Ледовое побоище
Ледовое побоище

Конечно, чтобы представить, как выглядело ледовое побоище, летописи недостаточно. Более того, будь я очевидцем битвы, всего того, что я изобразил в своей картине «Ледовое побоище» не увидел бы. Это ясно. Но я художник. Задача у меня другая. Я хочу, как говорил Врубель, «пробудить современников величавыми образами».

— Один из таких образов ваш «Хан Мамай». Расскажите подробнее, как он создавался.

 

Хан Мамай
Хан Мамай

— Для картины я долго искал модель. Мамай — он монгол, у него пластика другая. Это же азиатский тип. В конце концов, обратился в посольство Монголии к военному атташе. Господин Неамжавт там есть такой. Он еще возглавляет отдел по культуре. Естественно пришлось мне писать пейзаж Москвы и Кремля, но зато мне оказали всяческую помощь. Атташе дал мне возможность выбрать будущего Мамая из сотрудников посольства. Я долго смотрел на тех, кто пришел и остановился на начальнике охраны. Он такой фактурный, такой широкий. У него голова с ведро — огромный шлем, который для него сделали, до сих пор в мастерской стоит. Мы охранника этого долго обмеряли. Несколько раз в посольство ездили. Сначала из картона вырезали по нему доспехи, померили, а потом из металла сделали.

Андрияки сказал, глядя на мои картины, что заниматься исторической живописью могут позволить себе или очень богатый человек, или тот, у кого есть очень хорошие спонсоры. Это не так. Главное, иметь огонек, желание. Это же очень интересно. Работая над исторической картиной, волею судьбы, знакомишься с такими людьми… Ну, где бы я встретился с таким монголом, который по моему представлению должен был быть маленьким, плюгавеньким и абсолютно неразвитый. А здесь человек, ко мне обращаясь, первый вопрос задал такой: «На каком языке вам удобнее общаться — на русском, немецком, английском?» Очень образованный человек. Мы с ним и о второй мировой войне говорили, долго обсуждали, кто же победил тогда.

— О Куликовской битве Вы его не спрашивали, кто тогда победил?

— Нет. Конечно, в этом году юбилей — 625 лет Куликовской битве, поэтому эта тема на повестке дня. Почему-то российские татары категорически выступают против празднования победы войск Дмитрия Донского. Я этого не понимаю, ведь тогдашние татаро-монголы замечательно себя проявили: показали, что они великие воины. Кто-то считает, что обидно быть проигравшим, но я бы лично так не сказал. Вот, например, сейчас я хочу написать новую картину — о подвиге Евпатия Коловрата. Он со своим отрядом возвратился из похода в Рязань и увидел пепелище. Кинулся вдогонку уходящему Батыю, догнал. Но в неравном бою войско Коловрата полегло. Конечно, мне обидно, что русский полководец бой проиграл, и хотелось бы, чтобы они всех врагов порубили в капусту. Этого не произошло, но они все равно стали героями. Даже Батый сказал, когда тело Коловрата принесли ему, что за одного такого воина отдал бы сто своих. Это же почетно.

— Если вернуться к теме Куликовской битвы. Ее многие писали. Что Вы лично скажете нового?

— Я еще раз повторю то, что делали до меня художники. Спою гимн русскому народу. При этом и решение, и краски, и образы, и взгляд, — все будет новым. Мне, например, нравиться цикл Ильи Глазунова. В его «Куликовской битве» есть дух, есть художник. Однако я бы сам так не стал изображать. Художник все-таки должен искать свое решение. Это очень сложно, но обязательно нужно свое лицо обрести.

— По поводу вашей картины «Казнь Пугачева» говорили о ее недостоверности. Мол, откуда мушкеты со штыками, почему Пугачев не в клетке?

 

Казнь Пугачева
Казнь Пугачева

— Я занимался этим сюжетом на протяжении почти двух лет. Собирал материал, ездил на Урал, изучал историю. Тот, кто говорит о «недостоверности», пусть внимательней прочтет название: «Казнь Пугачева. Прости народ православный». Что это значит? В основу своего полотна я положил слова, с которыми Пугачев обратился к народу. Последние его слова. Ведь Пугачев раскаялся все-таки. Перед казнью, став на колени, он крикнул: «Прости народ православный, коли я в чем согрешил перед тобою».

Что касается клетки, то в ней он был выставлен на Монетном дворе в Москве на обзор зрителям. Люди ходили, всем интересно. Ходили, смотрели, кто-то падал в обморок у клетки, кто-то приходил и высказывал свое мнение, что Пугачев вор и разбойник.

А казнили его публично на Болотной площади. В момент казни он естественно был не в клетке, что я и изобразил. Исторически все верно. Вид на моей картине — со стороны английского посольства. На фоне Кремля.

Может быть, там мушкет был немножечко другой, или штык, но это не столь важно. Ведь художник не археолог. И у Сурикова можно такое найти. Его обвиняют, что в картине «Ермак», оружие не соответствует времени. Мол, ружья, которые там изображены, только через сто лет после смерти Ермака появились. Не в этом суть. Картина о другом. Моя картина о покаянии.

— Кстати, вашу «Казнь Пугачева» сравнивают с Суриковым — с его «Утром стрелецкой казни».

— Для меня это высшая похвала. Я считаю, что Суриков великий художник, один из самых моих любимых. Он точно попал в эпоху, у него верные образы.

 

Евангельская тема

— В ваших натюрмортах присутствует евангельская тема. Я имею в виду картины «Пять хлебов и две рыбы», или «Семь хлебов». Будет ли продолжен этот цикл?

— Да, будет, я его только начал. На этих работах я немножко отдыхаю. Когда работаешь целый год над исторической картиной, то устаешь и морально и физически. Хочется, чтобы формат был меньше. А еще натюрморт может быть не только самостоятельной работой, но и частью будущей картины.

— Расскажите подробнее о цикле.

— Я сейчас не хочу говорить об этом. Когда работаю над картиной, не могу однозначно сказать, состоится ли она. Я в процессе. То, что было написано — мы за это отчитались на ноябрьской выставке. А сейчас много работ начато. Есть вещи, которые художник оценивает как неудачные и не показывает. Это у всех художников было.

— Если Вы занимаетесь реалистической живопись, то могли же по-другому изобразить даже этот евангельский сюжет с рыбой. Мог быть Христос на берегу моря, народ, рыба… а вы лаконично решили эту проблему. Это с чем-то связано?

— Я думаю, что художник не всегда должен в лоб говорить и произносить лишние слова. Можно ограничиться символами, намеками, когда ты хочешь говорить о божественном, это не значит, что обязательно нужно изображать Христа. Можно ограничиться крестом и все и так будет понятно. Нужно искать варианты, решение разное должно быть. Я думаю, что в этой картине можно обойтись и без плащей, и без пейзажей.

— Участвуете ли вы в реставраторских работах в храмах?

— Пока нет, потому что считаю, что должна быть узкая специализация. Конечно, художники в XIX веке и картины писали, и храмы расписывали. Но на сегодняшний день я себя в этом не вижу. Не уверен, что мог бы это сделать. В том числе, из-за технических особенностей. Храм — это другое пространство, другие масштабы, другой подход. Мы учились на ином. Поэтому я не беру на себя смелость идти в эту сферу, я занимаюсь тем, что у меня лучше всего получается.

 

Копить картины не хочу

— Много вы продаете своих картин?

— Я стараюсь работы не продавать, но бывают разные ситуации. Многое зависит и от того, кто покупает. Если есть возможность оставить картину в Москве, если покупатель готов предоставлять полотно для выставок, можно и продать. Потому что картина пишется не для конкретного человека. А были у нас такие ситуации, когда заказчик предлагал работу на кабальных условиях — нигде не печатать, не показывать. Пришлось отказывать.

— Есть мнение, что молодому художнику не стоит торопиться с выставками, и собственной рекламой, что нужно накопить материал, отсмотреть и демонстрировать самое лучшее. Как Вы относитесь к подобным высказываниям?

— Сколько бы художник не копил свои работы, выбор все равно не за ним. Это нас отбирают — и зритель, и время. Нам неведомо кто сколько проживет. Вот Васильев, вообще 27 лет прожил — гениальный мальчик, зрелый художник. А Тициан свою лучшую работу «Кающийся Себастьян» написал в возрасте за девяносто лет. У всех по-разному. Мы живем, что-то делаем. Что касается пиара — я имею в виду историю с «Белым городом», то это не наша инициатива. Именно это издательство нас напечатало, даже не спросив. Если печатают, значит, есть интерес к нам. А собственным продвижением или раскруткой мы почти не занимаемся.

Знаете, чего я боюсь? Что это вообще никому не нужно и неинтересно будет. Пусть кто-то скажет, что лучше собирать свои картины, ждать, когда их будет достаточно для персональной выставки. Так часто бывает с моими коллегами. Я уверен, что когда выставляешь работы, — оцениваешь себя иначе, уже как зритель, видишь чужую реакцию. Ошибки и промахи куда заметнее. Лучше это сделать раньше.

Бывает, переезжаю я в новую мастерскую, и волосы дыбом встают: художник умер, а его работы как барахло лежат и уже никому не нужны. Не только печатать его никто не собирается, даже для хранения нет условий. А на помойку выбросить рука не поднимается, потому что я знаю, что это мой коллега делал.

А вообще, художнику никогда не нравиться до конца свое произведение. Вот «Ледовое побоище» — в 1987 году написано. Теперь я вижу все минусы и плюсы, конечно, не удовлетворен работой. И стремлюсь к лучшему. А то, что совсем не нравиться, вообще уничтожается. Никуда не идет. Я показываю то, что мне нравится сейчас.

С Виктором Маториным беседовала Дарья Рощеня

http://www.pravoslavie.ru/cgi-bin/guest.cgi?item=7r050309103635



Опубликовано: 27/09/2017 - 12:37

КОММЕНТАРИИ: 0  


Обсуждение доступно только зарегистрированным участникам.